" /> Terra Monsalvat :: Просмотр темы - Caput mortuum в истории человечества
Вход
Текущее время Чт Ноя 15, 2018 7:23 am
Найти сообщения без ответов
Caput mortuum в истории человечества

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Terra Monsalvat -> Магические предметы
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Galina
Архитектесса Пространств Монсальвата


Зарегистрирован: 09.08.2007
Сообщения: 3923

СообщениеДобавлено: Вс Сен 30, 2007 8:40 am
Заголовок сообщения: Caput mortuum в истории человечества
Ответить с цитатой

Вопрос о Caput mortuum или Мертвой голове, был поднят в теме «Таинственная "мертвая голова" тамплиеров».
http://globalfolio.net/archive/viewtopic.php?p=504#504
А, поскольку, у всех народов и во все эпохи черепа тем или иным образом использовались, либо были ритуалы, непосредственно связанные с мертвой головой или черепом, то мне представилось интересным, собрать сведения об этом.

И, начну с факта, запечатленного в «Повести временных лет»:

В год 6480 (972). Когда наступила весна, отправился Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail Посетить сайт автора
Galina
Архитектесса Пространств Монсальвата


Зарегистрирован: 09.08.2007
Сообщения: 3923

СообщениеДобавлено: Пн Окт 01, 2007 12:12 pm
Заголовок сообщения:
Ответить с цитатой

Из кельтской мифологии

Очень давно, во Времена Легенд, до того как на берег высадились фериллты с затонувшей Атлантиды, на Земле жили великаны. И самым великим титаном среди титанов был БЛАГОСЛОВЕННЫЙ БРАН, Король-Покровитель этого Острова Силы. Долго он царствовал в славе, и долго эта земля процветала в его руках, — пока война против Красного Острова не закончилась тем, что в огромное тело Брана вонзили отравленное копье. Тогда, будучи великим мастером Магических Искусств и не желая приносить страдания своему народу, Бран приказал отделить его голову от тела, зная, что подлинным местом обитания его души является голова. Так Священная Голова была перевезена невредимой с острова Эрин на берега Британии, направляя
и защищая своих попутчиков как в дороге, так и в жизни.
В течение семи волшебных лет они, в славе и величии, жили на берегах Тир нан Ог, Благословенного Королевства, и успели одержать еще четыре победы в открытом море! Но со временем чары были разрушены человеческой глупостью и Голову пришлось вернуть в лоно Альбиона для захоронения. Однако прежде чем глаза Брана закрылись навсегда, он успел сообщить, что великая сила будет защищать эту землю до тех пор, пока Голова будет лежать лицом к морю. Так было и сделано: голова была перевезена сюда, где и нашла вечный покой, сюда, на этот остров, который получил название Острова Святой Головы.

Доктор Энн Росс, выдающаяся специалистка по кельтской культуре, провела аналогию: «Для древних кельтов — для друидов — Отсеченная Голова играет ту же роль, что Крест для христиан». Утверждение д-ра Росс раскрывается на множестве уровней. Другие многочисленные исследователи описывают основу кельтских религиозных мифов как КУЛЬТ ОТСЕЧЕННОЙ ГОЛОВЫ, особенно когда речь идет о континентальных кельтах из Галии и Западной Европы. Вот что писал по этому поводу Диодор Сицилийский в 50-м году до н. э.:
Они (представители кельтских племен) отрезали головы врагов, павших в бою, и привязывали их к шеям своих лошадей. Кровавую добычу они передавали своим прислужникам, которые несли ее в качестве трофея, а сами возносили хвалу богам и пели победные песни; и они прибивали эти плоды своей победы на домах, точно так же, как это делают те, кому удается свалить диких животных в некоторых видах охоты.

За сто лет до этого историк Ливии описывал те же обычаи кельтов в еще более красочных тонах:

«Головы наиболее доблестных врагов они бальзамируют в кедровом масле, тщательно сохраняют их в ящиках и с гордостью показывают чужеземцам, утверждая, что один из предков, отец или он сам отказался от крупной суммы денег, предложенных ему за эту голову. Они хвастаются, что кто-то из них отказался от золота, которое весило столько же, сколько весит эта голова. Этим они демонстрируют лишь варварскую разновидность бескорыстия, потому что воздержаться от продажи доказательств чьей-то отваги вовсе не является признаком благородства».

Достаточно для описания отношения представителей племени к священной голове. Но — почему она считалась священной? Ответ на этот вопрос содержится в самой сути друидической доктрины о Душе.

Доказательство этого почитания можно найти всюду, где встречаются кельты. Никто из живущих ныне не может суверенностью сказать, что означает «Вещая Голова» — метафизику культуры, столь древней по времени и опыту, постичь обычно невозможно. Однако некоторые старые рукописи, истории и фрагменты приводят нас к убеждению, что Отсеченная Голова выражает важную друидическую доктрину, касающуюся сознания и бессмертия. Она считалась обиталищем души, мыслей и даже божественности. Отсеченная, она продолжала жить своею собственною жизнью, обладая силой оказывать влияние на того, кто ею владеет.
Дж. Стэнфорд, CELTIC SECRETS, 1993 («Секреты кельтов».)

У тех читателей, которые хорошо знакомы с кельтской мифологией, подобное утверждение, очевидно, вызовет улыбку, потому что он легко может догадаться, что последует дальше — и он совершенно прав! Во Второй Ветви Мабиногиона, озаглавленной БРАНУЕН, ДОЧЬ ЛЛИРА, есть удивительная история, в центре которой находится образ Отсеченной Головы. Благословенный Бран, титан, король Острова Могущества, был одним из лучших защитников, когда-либо известных Альбиону. Но пришла беда, и его сестра вынуждена была бежать из Ирландии. Пересекая море в сопровождении своих флотилий, войска Брана были втянуты в страшную битву — страшную потому, что враг владел Котлом Возрождения (когда-то подаренным самим Браном), так что его воины никогда по сути не умирали. В конце концов, Альбион оказался победителем, но Бран был ранен отравленной стрелой и находился при смерти. Побуждаемый силами Потустороннего мира, король приказал ОТРУБИТЬ СЕБЕ ГОЛОВУ и только ее взять с собой в обратное путешествие. Голова продолжала жить, говорить, смеяться и есть, как обычно, и с ней произошел ряд фантастических приключений, прежде чем она наконец вернулась домой, где была похоронена в Лондон-Хилл.

Все приведенные цитаты и истории сводятся к следующему: Отсеченная Голова считалась священной потому, что в ней обитает душа человека. Она независима от тела. Это высший символ свершений и ЗАЩИТЫ — обычай вырезать на праздник Всех Святых жуткие лица из тыквы или репы берет свое начало в кельтских верованиях! Основная мысль заключается в том, что в канун дня Всех Святых по Земле бродят злые духи и привидения, так что люди, особенно дети, нуждаются в защите. Поэтому на каждого ребенка в семье вырезалось по лицу — ГОЛОВЕ, которые ставились на крыльце дома, чтобы отпугивать призраков. Видите прямую связь со священной отсеченной головой? Голова Брана, Великого Короля, до сих пор защищает наши дома в канун каждого дня Всех Святых!

Одна из историй, взятая из «Сказаний бардов о ТадхгДалл О х'Уигинн» (примерно 1580 г.), рассказывает о том, как однажды ночью Нехтан был вовлечен в схватку с воином Мак-Кехтом. В конце Нехтана убивают, отрезают голову (точно в духе кельтских традиций) и бросают ее в колодец, а тело выбрасывают в соседнюю реку. Со временем эта легенда дополнилась рассказом о том, как тело Нехтана всякий раз в полнолуние выходит ночью из реки, чтобы найти свою голову, призывая ее со дна колодца. Люди, с давних пор и до недавнего времени, приходили к колодцу, чтобы послушать, что скажет Голова, и задать ей свои вопросы — по рассказам, речь идет о колодце св. Сенана, который находится в Дунасе, графство Клэр.

Но что же делать со всем этим с точки зрения практической кельтской магии? Ответ на этот вопрос дает рукопись Фериллт.
В ней описан ритуал, в ходе которого из свежей древесины дуба вручную вырезается небольшая Голова (образцы таких голов показаны выше). Затем в полнолуние голову бросают в какой-нибудь старый колодец, произнося следующее заклинание:

«Гуилис И! Гуилис О!
Гуилис И! Гуилис О!
ГуилисИ! ГуилисО!
Голос Нехтана, голос головы1.
Голос Нехтана, я зову тебя в печали,
Голос Нехтана, я зову тебя из холода,
Голос Нехтана, я зову тебя из вод,
Из глубин я зову тебя!
Голос Нехтана, голос головы!
ГуилисИ! Гуилис О!
ГуилисИ! Гуилис О!
ГуилисИ! Гуилис О!

Если вы все сделаете правильно, то услышите из колодца ответ, произнесенный еле слышным шепотом. Вам разрешается задать три вопроса. Если ответы вас удовлетворили, после этого традиция требует возлияния — в колодец должно быть вылито красное вино.


***
С колодцем часто ассоциируется череп. В более поздние времена колодцы стали считать священными и строить рядом с церквами в качестве реликвии. В названии некоторых колодцев действительно содержится слово «голова», как, например, Тоbaг nа Сеапп, Колодец Головы, на Внешних Гебридских островах. Это напоминает о других языческих колодцах, например о Норвежском Мимире, в котором, как полагают, находится волшебная голова великана.
Уард Рутерфорд, CELTIC LORE


Из книги: Дуглас Монро. Утерянные книги Мерлина
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail Посетить сайт автора
Galina
Архитектесса Пространств Монсальвата


Зарегистрирован: 09.08.2007
Сообщения: 3923

СообщениеДобавлено: Чт Окт 11, 2007 7:34 pm
Заголовок сообщения:
Ответить с цитатой

Битва произошла 28 октября 312 г. Оба императора - Константин и Максенций - сами приняли в ней непосредственное участие. Сражение началось с кавалерийской атаки Константина на кавалерию Максенция, затем в бой вступила пехота. По всей видимости, инициатива с самого начала битвы была у Константина, и он не упускал ее до самого конца. Моральный дух солдат Максенция был в этот момент не на высоте, так как, по замечанию Зосима, они тоже хотели избавиться от "дикой тирании" (Zos.II.16.3), но многие из них сражались честно и не избежали смерти. Некоторое время Максенцию удавалось сдерживать натиск противника, главным образом благодаря кавалерии, но вскоре его войска обратились в бегство по мосту в город. Построенный наспех мост не выдержал напора такого количества людей и рухнул в бурный поток, став ловушкой для самого же Максенция, который упал в воду и утонул вместе со многими другими (Zos.II.16.4)[74]. На следующий день его тело было найдено, труп обезглавлен и голова неудачливого узурпатора была доставлена в Рим (A.V.4.12), а затем совершила мрачное путешествие в Африку с тем, чтобы убедить народ в его гибели[75].

[74] Аноним пишет, что Максенций был сброшен с коня в воду его же солдатами во время бегства (A.V.4.12). Панегирик приводит еще одну версию: Максенций попытался переплыть реку на коне, но утонул (Paneg.9.12). С этим согласуется сообщение Лактанция о том, что мост рухнул позади Максенция после того, как он вступил в бой с Константином, и тем самым возможность отступления была затруднена (Lact. De mort.44).

[75] Lactantius. The Minor Works. - Note 9 on p.192. Факт "путешествия" головы низвергнутого правителя может свидетельствовать как в пользу его популярности, так и в пользу его жестокого и тиранического правления - и в том, и в другом случае народ нужно было убедить в том, что он действительно мертв.


Источник: «ОБРАЩЕНИЕ» КОНСТАНТИНА И МИЛАНСКИЙ ЭДИКТ (Автор неизвестен)
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail Посетить сайт автора
Ritter
Сенешаль Королевства Труверов


Зарегистрирован: 12.08.2007
Сообщения: 354

СообщениеДобавлено: Вс Окт 14, 2007 3:46 pm
Заголовок сообщения:
Ответить с цитатой

В "Баудалино" Умберто Эко есть рассказ о гадании императора Андроника с помощью мертвой головы

"Из-за левой части иконостаса в круглую крипту вступил Зосима, окутанный мантией вроде хламиды Рабби Соломона. Баудолино так зашелся от злобы, что чуть не выскочил на свет – ухватить мерзопакостного лгуна. Монах раболепно изгибался перед следовавшим за ним мужчиной в роскошном платье, при двух свитских сопровождающих, и было ясно, что это и есть Андроник. Василеве остолбенел от зрелища, замер, затем перекрестился с чувством на золотые иконы.

Спросил у Зосимы: – Зачем ты привел меня в эту крипту? – Владыка, – ответил Зосима, – мы здесь потому, что подлинная гидромантия возможна только на святом месте. Нигде кроме как в церкви не осуществимо прямое сообщение с загробным миром. – Я не труслив, – продолжил василевс и снова перекрестился. – Но ты-то, ты-то как не страшишься вызывать усопших? Хвастливый ответ: – Владыка, стоит мне вознести к небу руки, и из десятка тысяч константинопольских гробов восстанут спящие и лягут под мои стопы. Но я не вижу нужды в оживлении этих трупов. Тут есть чудодейственный предмет. Я его использую для самого быстрого вызова потусторонних духов. Зосима зажег головню от факела и приблизил к закраине лохани. Масло в лохани запылало, обняло воду огненным венцом, заблистало языками. – Я пока ничего не вижу. – Василеве склонился над плоским сосудом. – Спроси у своей воды. Кто готовится занять мое место. В городе неспокойно. Я хочу знать, кого надо уничтожить, чтоб не страшиться.

Зосима приблизился к колонне с красным покровом, театрально снял ткань и поднес Андронику на ладонях нечто круглое. Наши друзья не могли разглядеть, что там такое. Но было видно: монарх затрясся и отстранился. Видимо, картина оказалась невыносимой. – Нет, нет, – вскричал он. – Только не надо! Когда ты выпрашивал для своих обрядов... Я ее дал, но не думал, что ты станешь воскрешать... Не согласен! Зосима поднял трофей высоко в воздух, представляя некоему воображаемому суду как дароносицу, поворачивая по очереди ко всем сторонам подвала. Тот шар был детской головой. Голову еще не затронуло тление, будто ее только что отсекли от тела: глаза закрыты, раздуты ноздри заостренного носика, полуоткрытые губы открывают два неповрежденных ряда детских зубов. При неподвижности это лицо странно полнилось жизнью. Особую торжественность придавал равномерный золотой цвет, разлитый на смертной маске, сияющей в лучах пламен, к которым Зосима приближал ладони. – Необходима голова твоего племянника Алексея, – сказал Зосима василевсу, – чтобы совершился обряд. Алексей был связан с тобой узами крови, через его посредничество ты можешь общаться с теми, кого нет. – И он медленно погрузил в глубь влаги ужасную ношу. Андроник наклонился сколько позволил пылающий круг. – Вода затуманилась, – выдохнул он. – Вода обрела в Алексее потребный земной элемент и его допрашивает, – пояснил Зосима. – Подождем, пока муть разойдется. Друзьям было не видно, что происходило на дне лохани. Видимо, жидкость снова приобрела прозрачность и явила лицо василевса-ребенка. – Силы Ада! Он обрел живой вид – бормотал Андроник. – и читаются какие-то буквы на лбу, вот и чудо... Йота, Сипла... Не требовалось быть гидромантом, чтоб догадаться, как это было подстроено. Зосима, получив голову мальчика-императора, вырезал у него на лбу две буквы и позолотил все лицо водорастворимой краской. Позолота в воде разошлась. Злосчастный мученик внушал тому, кто подослал к нему губителей, то, что было выгодно или Зосиме, или Зосимовым подговорщикам. Андроник действительно не переставал повторять: «Йота, Сигма, ИС... Ис...» Он привстал, накручивая бороду на пальцы, глаза метали молнии, голова в наклоне, казалось, лопалась от мыслей. Затем вздыбился, как ярый конь. – Исаак! – прокричал он, еле сдерживаясь. – Враг – Исаак Комнин! Что он задумывает на Кипре? Я направлю на Кипр флот, задавлю гадю-чину в логове! Один из императоровых спутников вышел из тенистого места и Баудолино увидел типичную рожу молодца, готового изжарить родную мать, если захочется пообедать. – Владыка, – сказал тот. – Кипр далече, флоту придется выйти из Пропонтиды и поплыть в те места, на которых разгулялся сицилийский король. Как тебе несподручно идти к Исааку, так и Исааку неудобно идти к тебе. Не его ты должен опасаться! Не Комнина, а Исаака Ангела! Он-то в городе и его-то, конечно, ты причисляешь к своим завистникам".
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Galina
Архитектесса Пространств Монсальвата


Зарегистрирован: 09.08.2007
Сообщения: 3923

СообщениеДобавлено: Вт Май 13, 2008 3:48 pm
Заголовок сообщения:
Ответить с цитатой

Л.Р.Прозоров
ЧЕРЕП-ТРОФЕЙ В РУССКИХ БЫЛИНАХ: ДАТИРУЮЩИЙ МОТИВ


В русских былинах герой довольно часто обращается с телом убитого противника сколь нерационально, столь и не христиански. Тело обезглавленного врага рассекается на части и раскидывается по полю; голова же либо вздевается на копьё и победоносно привозится на княжий двор (или на заставу богатырскую(1)), либо просто увозится в качестве трофея. В последнем случае настойчиво акцентируется её сходство с сосудом для ритуального хмельного напитка, "пивным котлом"(2). Рассмотрим оба эти мотива более внимательно.

Первый (Илья Муромец, Алёша Попович) вызывает особо много ассоциаций. Сразу надо указать на те, что именно относятся к древним русам - так, у Льва Диакона, приняв родственника императора Иоанна Цимисхия, Иоанна Куркуаса, за самого императора, воины Святослава разрубают его на куски, а голову, надетую на копьё, выставляют на следующий день на башне своей крепости. При этом они кричат, что поступили "с владыкой ромеев, как с жертвенным животным"(3).

Здесь мы видим практически полное соответствие данным былины - тело врага расчленяется, голова увозится на копье и выставляется на стене. Слова же воинов Святослава раскрывают подоплеку загадочного на первый взгляд поведения былинных героев. Особо отметим, что, если речь не идет о поединке, добычей становится голова "царища" - предводителя врагов, соответствующего "владыке ромеев" у Диакона.

Более чем на век предшествующее Льву Диакону сообщение жития Георгия Амастридского упрекает русов в приверженности "древнему таврическому избиению чужеземцев"(4). Обряд племени тавров, описанный Геродотом (IV, 103), заканчивается тем, что головы принесённых в жертву пленников "прибивают к столбу", или "воткнув на длинный шест, выставляют высоко над домом". Учитывая данные былин и Льва Диакона, мы не имеем права игнорировать эту параллель. Возможно, именно этот, очень уж бросающийся в глаза, обряд и стал причиной того, что русов в греческой литературе - начиная с того же Диакона, именуют "тавроскифами" или даже попросту "таврами"(5).

Существует косвенно относящееся к нашей теме свидетельство Ибн Фадлана: по рассечению тела жертвенного животного его голова вывешивалась на кол в ограде капища(6). Это помогает нам понять смысл слов русов Льва Диакона: Иоанн Куркуас действительно разделил участь "жертвенных животных".

Этот обряд находит немало подобий у разных народов в разные времена. Жертвоприношение такого рода символически воспроизводит творение Вселенной из жертвы Первосущества. Голова, символизирующая небо, укрепляется на дереве, шесте, копье - символах axis mundi. Миф о творении-жертве мы находим у самых разных народов Евразии - от Исландии (Имир) до Китая (Пань Гу) (7). Голову жертвы укрепляли на дереве индоевропейцы-фракийцы, семиты-ассирийцы, финноугры-удмурты. Первые же следы подобных обрядов относятся ещё к раннему палеолиту (итальянская пещера Монте-Чирчео, стоянки Костёнки IV и XIII и др.)(8 ). Уподобление же поверженного противника жертвенному животному встречается еще в гимнах Риг Веды ("жертвенным животным лежит тот, кто мнил себя мудрым" VII, 18, 8 ).

Однако наиболее полное соответствие обряду русов мы находим во вполне исторические времена у балтийских славян: епископа Иоанна Мекленбургского в XI веке разрубили на части, обрубки разбросали, а голову на копье принесли в языческий храм(9). Точно так же поступили в Польше со святым Войтехом (10).

Особо следует заметить, что у скандинавов в историческое время мы почти не находим следов такого рода обрядов - хотя все предпосылки для него, в виде мифа о Творении-Жертве и небе - голове Жертвы ("небом стал череп холодного турса"), существуют (11). Такая форма человеческого жертвоприношения не зафиксирована у норманнов вообще. Голова же животного на шесте появляется в источниках эпохи викингов единственный раз - в ритуале наведения порчи.

"Он взял орешниковую жердь и взобрался с ней на скалистый мыс, обращенный к материку. Эгиль взял лошадиный череп и насадил его на жердь. Потом он произнес заклятье, говоря:

- Я воздвигаю здесь эту жердь и посылаю проклятие конунгу Эйрику и жене его Гуннхильд, - он повернул лошадиный череп в сторону материка. - Я посылаю проклятие духам, которые населяют эту страну, чтобы все они блуждали без дороги и не нашли себе покоя, пока они не изгонят конунга Эйрика и Гуннхильд из Норвегии.

Потом он всадил жердь в расселину скалы и оставил её там. Он повернул лошадиный череп в сторону материка, а на жерди вырезал рунами сказанное им заклятье" (12).

Схожий обряд, и, по-видимому, со схожими целями, выполнялся много позднее в Англии (англосаксы изначально родственны скандинавам, а в эпоху викингов подвергались их сильнейшему культурному воздействию). В 1255 году тринадцать (!) браконьеров в Рокингемском лесу отрубили голову убитому оленю и насадили её на палку на одной из лужаек, после чего вставили в пасть веретено, заставив "зевать" на солнце: "С глубочайшим презрением к королю и его лесникам". "Символика в данном случае остается непонятной", пишут опубликовавшие этот эпизод Н. Пеннинк и П. Джонс (13), однако простое сопоставление с обрядом Эгиля вполне выявляет её смысл. Злокозненные обряды такого рода оказались очень устойчивы в среде скандинавов: на гравюре к сочинению Олауса Магнуса в 1555 году изображены колдун и ведьма, вызывающие губящий корабли шторм на море. В руках у колдуна шест с черепом животного, обращенным на гибнущие суда (14).

В славянском фольклоре манипуляции с черепом (исходно, безусловно, черепом жертвы), как способ влияния на погоду, почти не отразились. Единственный пример - плохо сохранившаяся сказка, где " у Яги есть мертвая голова: захочет Яга навести дождь - выставит ее на двор, спрячет ее - начинает светить солнце" (15). Даже здесь, невзирая на очевидную "отрицательность" оперирующего "мертвой головой" персонажа, вредоносность его действий не прослеживается.

Возможно, девиация древнего ритуала произошла в результате вытеснения у северных германцев мифа Первожертвы мифом Жертвы Одина, в результате чего господствующей формой человеческого жертвоприношения стало повешение, многократно отраженное в сагах, описании Упсальского храма Адамом Бременским и изображениях на Готландских камнях (16). Могло сыграть роль и изменение отношения к Первосуществу-Жертве. Прозаическая Младшая Эдда, в отличие от стихотворной Старшей, подчеркнуто отрицает божественность Имира, и настаивает на его "злой" природе (17).

Сложнее реконструировать семантику человеческой жертвы Тору, описанной Дудоном Квинтилианским: череп жертвы разбивается ударом бычьего ярма, а кровью из рассеченного горла окропляют головы участников обряда (18 ). Очевидно, однако, что и она не имеет с обрядом русов ничего общего. В то же время у балтийских славян мы встречаем его полнейшее подобие. Заметную роль "охоты за черепами" в культе язычников-славян подтверждают и археологические источники (19), и письменные ("Голов желает наш Припегала", Послание епископа Адельгота (1108) (20)). Культ головы жертвы у самых разных славянских народов находит также подтверждение в данных этнографии. При этом оберегом служит голова животного на шесте, или укрепленная над оградой жилища (21). В источниках отмечена "охота за черепами" родственных славянам западных балтов, семигалов. После удачной засады на возвращавшихся из похода на эстонцев литвинов, семигалы увезли с поля боя полные сани отрубленных голов вражеских воинов и их эстонских пленных (22).

Все это лишний раз указывает на славянскую, а отнюдь не скандогерманскую природу русов.
Водружение русами отрубленной головы на стене также находит подобие в былинах - в виде оград дворов и крепостей, усаженных "головушками богатырскими". На это обратил внимание еще В. В. Чердынцев. Он, однако, писал: "В былинах этот обычай соблюдают только отрицательные персонажи" (23). Здесь с исследователем никак нельзя согласиться. Головами усажена ограда не только у дворов Маринки Кайдаловны или Соловья Разбойника (надо обратить внимание, что это хоть и злодеи, но "свои", русские), но и у такого вполне нейтрального персонажа, как Чурило Пленкович (24). Значит, нейтральным в глазах эпоса является и такой метод "украшения" жилища. Впрочем, Илья Муромец и Алеша Попович, привозящие на копьях головы-трофеи, персонажи и вовсе безусловно положительные.

Второй мотив выражен не столь ярко. Герой, добывший голову врага, удивляется ей и сравнивает с "пивным котлом". Это сравнение вообще стало устойчивым оборотом в былинах. Более того, оно присутствует и в эпосе южных славян (25). Однако в некоторых вариантах Алеша Попович высказывается вполне откровенно:

Ой еси ты, Владимир Стольнокиевский!
Буде нет у тя нынь пивна котла -
Вот тебе Тугаринова буйна голова! (26)
Столь же прям Илья Муромец:
Не сварить вам без меня пивна котла,
Привезу вам голову, вам татарскую (27).

Речь, таким образом, идет о прямом предложении изготовить из головы врага сосуд для ритуального напитка (28 ). Сразу следует отметить, что перед нами - сугубо индоевропейский обычай, известный со времён неолита (29). Он засвидетельствован в эддическую эпоху у скандинавов (30). По свидетельству Орозия, кельтский народ скордисков изготавливал из голов врагов пиршественные кубки (31). Индоарийской традиции известна "капала" - ритуальная чаша из человеческого черепа (32). Знаменитое свидетельство Геродота упоминает такие чаши у скифов (IV, 65). На этом фоне неясно стремление исследователей увидеть в эпизоде с болгарином Крумом, изготовившим в 811 году чашу из черепа императора Никифора I (33), какое-то "тюркское" влияние. Крум принял титул князя взамен прежнего "хан сюбиги", сидел за одним столом со славянскими старейшинами, посылал в Константинополь от своего имени славянина Драгомира (34). Другой его обряд - окропление перед боем своих воинов водой (35) - находит полнейшее подобие в русских былинах, где богатыри ритуально умываются перед битвой(36). Вообще, чаши-черепа встречаются лишь у тех тюрко-монгольских племен, в чьём этногенезе присутствует существенный индоевропейский, сармато-аланский элемент (печенеги, болгары (37)), или у тех, кто принял пришедший из Индии тантрический буддизм. Символично, что у монголов и калмыков такая чаша называется "габала" - явное заимствование из санскрита. По-видимому, своего термина для обозначения этого предмета в монгольских языках не существует.

В русском фольклоре также есть ряд упоминаний об этом обычае. В одной песне ведьма обещает молодцу: "из буйной головы ендову солью" (38 ), в другой - описывается, как она выполнила свою угрозу (39). В сказке же некий герой, традиционно названный Иваном, как бы берёт реванш, убивая девять ведьм, дочерей Бабы Яги, и изготовляя из их голов "чашки" (40).
На основании всего сказанного кажется обоснованным отнестись к мотиву черепа-чаши в русских былинах с полной серьезностью.

Итак, в настоящий момент можно констатировать со всей уверенностью поразительный факт: два былинных героя, один из которых носит прозвище Поповича, а другой канонизирован православной церковью, совершают действия, что называется, до последней запятой воспроизводящие наиболее архаические и одиозные обряды язычества.
Нас, однако, интересует датирующий аспект предания о черепе-трофее. Последний известный случай изготовления черепа-чаши славянами - упоминавшийся нами Крум, 811 год. Последняя человеческая жертва русов по описанному в былине обряду - 971 год, воины Святослава. Смело можно считать обе даты верхними, позднейшими хронологическими границами этих обычаев. Во всяком случае, ни один источник не говорит об этих обрядах после крещения Руси в 988 году, в особенности - в княжеско-дружинной среде, быт и нравы которой описывают былины. "В особенности" - потому, что именно эта среда стала носителем и проводником христианства на Руси. И хотя многие языческие по происхождению обычаи, продолжали бытовать долгое время и в ней, но определённо не в таких крайних формах.

Мотив черепа-трофея - впрочем, наряду с целым рядом других черт - позволяет датировать складывание былинных сюжетов временем не позднее третьей четверти Х века, а христианский элемент в них (сугубо, впрочем, поверхностный, декоративный) счесть позднейшим наслоением.

Примечания:

1. Былины. М., ТЕРРА-Книжный клуб, 1998, С. 114. Былины. М., Советская Россия, 1988, С. 214. Ср. также Исторические песни. Баллады. М., Современник, 1991.
2. Былины. М., Советская Россия, 1988, С. 215. Добрыня и Змей. М., Детская литература, 1976, С. 43.
3. Лев Диакон. История. М., Наука, 1988, С. 78.
4. Из "Жития Георгия Амастридского" // Откуда есть пошла Русская земля. Века VI-X. Вып. 2. М., Молодая Гвардия, 1986, С. 550.
5. Лев Диакон. Указ. соч., С. 36 и далее. См. также комментарий на С. 182.
6. Путешествие Ахмеда Ибн Фадлана на реку Итиль и принятие в Булгарии ислама. М., Мифи-сервис, 1992, С. 46.
7. Обзор этих мифов: Серяков М. Л. "Голубиная книга" - священное сказание русского народа. М., Алетейа, 2001, СС. 148-189.
8. Констэбл Дж. Неандертальцы. М., Мир, 1978, СС. 105-107. Верещагин Н. К. Почему вымерли мамонты. Л., Наука, 1979, С. 73. Сериков Ю. Б. "Культ голов" в каменном веке Урала// Исторические истоки, опыт взаимодействия и толерантности народов Приуралья. Материалы международной научной конференции. Ижевск, 2002, СС. 173-181.
9. Гельмольд. Славянская хроника. М., 1963, С. 77.
10. Русанова И. П., Тимощук Б. А. Языческие святилища древних славян. М., 1993, С 71
11. Старшая Эдда. СПб., Азбука, 2000, С. 75.
12. Исландские саги; в 2 т. - Т. 1. СПб., Летний Сад, 1999, С. 145.
13. Пеннинк Н., Джонс П. История языческой Европы. СПб., Евразия, 2000, С. 290.
14. Из рассказов о древнеисландском колдовстве и Сокрытом Народе./ Пер. с древнеисландского. М., София, 2003. Илл. на С. 67. См. также комментарий на С. 174.
15. Потебня А. А. Символ и миф в народной культуре. М., Лабиринт, 2000, С 236.
16. Пеннинк Н.,Джонс П. Указ. соч., С. 213. Адам Бременский. История Гамбургской церкви// Глазырина Г. В. Исландские викингские саги о Северной Руси. М., Ладомир, 1996, С. 217. Хлевов А. А. Предвестники викингов. СПб., Евразия, 2002, рис. на С 207
17. Младшая Эдда. М., Ладомир, 1994, СС. 22-23.
18. Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М., Наука, 1993, С. 315.
19. Русанова И. П., Тимощук Б. А. Указ. соч., СС 71-72.
20. Иванов В. В., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., Наука, 1965, С. 41.
21. Потебня А. А. Указ. соч., С. 212. Фаминцын А. Е. Божества древних славян. СПб. Алетейя, 1995, С. 209. Русанова И. П., Тимощук Б. А. Указ. соч., С 74 и др.
22. Генрих Латвийский. Хроники Ливонии. М., Л., Изд-во АН СССР, 1938, С. 91.
23. Чердынцев В. В. Где, когда и как возникла былина? М., Эдиториал УРСС, 1998, С. 33.
24. Фроянов И. Я., Юдин Ю. И. Былинная история. СПб., изд-во СПУ, 1997, С. 408.
25. Песни южных славян. М., Художественная литература, 1976, С. 92. Характерно, что в этом описании только одна черта сходится с описанием чудовищного врага в былинах, и это - именно уподобление головы котлу.
26. Былины. М., Советская Россия, 1988, С. 215.
27. Илья Муромец. М.-Л. Изд-во АН СССР, 1958. С 204.
28. На наш взгляд, именно чаша-череп объясняет сам обряд ритуального пития из чаши. Череп жертвы, из которого чаша и изготавливалась, как говорилось выше, ритуально отождествлялся с Небом - источником всяческих благ и вместилищем Богов. Испивавший из чаши-черепа, т. о., приобщался благодати Неба, Верхнего Мира.
29. Шилов Ю. А. Прародина ариев: история, обряды и мифы. Киев, Синто, 1993, С. 129.
30. Старшая Эдда, СС. 162, 330 и др.
31. Филип Я. Кельтская цивилизация и ее наследие. Прага, Артия, 1961. С 104.
32. Энциклопедия тантры. М., Локид-Миф, 1999, С. 232.
33. Литаврин Г. Г. Византия и славяне. СПб., Алетейя, 2001, С. 292
34. Там же, С. 337-338.
35. Там же, С.291.
36. Фроянов И. Я., Юдин Ю. И. Указ. соч. С. 30.
37. Смирнов А. П. Волжские болгары.//Очерки истории СССР. III-IX вв. М., Изд-во АН СССР, 1958, С. 684. Плетнева С. А. Печенеги.// Там же. С.726.
38. 777 заговоров и заклинаний русского народа. М., Локид, 1997, С. 446.
39. Цит. по Демин В. Н. Тайны Русского народа. В поисках истоков Руси. М., Вече, 1997, С. 345.
40. Новиков Н. В. Образы восточнославянской волшебной сказки. Л., Наука, С. 72.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail Посетить сайт автора
Galina
Архитектесса Пространств Монсальвата


Зарегистрирован: 09.08.2007
Сообщения: 3923

СообщениеДобавлено: Вт Май 13, 2008 3:53 pm
Заголовок сообщения:
Ответить с цитатой

Л. Ф. Воеводский
Чаши из человеческих черепов и тому подобные примеры утилизации трупа
(Этологические и мифологические заметки)
Одесса, Печатано в типографии Ульриха и Шульце, в Красном переулке, дом Шварца № 3, 1877


1. Несколько предварительных замечаний о современном состоянии мифологии. Противоположность направлений Якова Гримма и Макса Мюллера. Этимология и семазиология мифов. Неудовлетворительность солярных и метеорологических толкований и необходимость более полного – этологического изучения мифов.

Вопрос о существовании людоедства у Индогерманцев имеет важное значение для всякого, кто хочет уяснить себе хоть приблизительно ход древнейшего культурного развития которого бы то ни было из народов этой семьи. В ином месте я уже имел случай заметить, что допустить в начале или вообще в раннюю эпоху этого развития существование каннибальской дикости, значит отказаться разом от множества воззрений, выработанных тысячелетиями, и что особенно в классической филологии такое допущение произвело бы более сильный переворот, чем можно подумать на первый взгляд. Большинство наших современных трактатов о вопросах, касающихся древнейшей культуры классических народов, о древнейших периодах религии и права, науки и искусства, находятся прямо или косвенно в зависимости от предположений совсем противоположного характера. Усомнившись раз в идиллической «невинности» прародителей нашей культуры, пришлось бы проверить снова множество «самых несомненных результатов науки», причем очень многое оказалось бы далеко не вполне верным, отчасти же совсем негодным. Но для этого пришлось бы собирать иногда такие данные, которые до сих пор оставлялись без внимания, и нередко установлять даже новый метод для решения совсем новых вопросов. Всё это, конечно, несравненно труднее того рода исследований, для которых вопросы давно поставлены, решения предначертаны и материал уже подготовлен, причем, даже в случае неудачи, против упрека в бесполезности или безуспешности работы всегда представляется возможность сослаться на пример авторитетных предшественников, трудившихся столь же безуспешно над той же задачей.

Гениальный основатель германской и, косвенным образом, всей новейшей философии, Яков Гримм, конечно, не только не обходил вопроса о диком состоянии наших предков, но, напротив, тщательно собирал все данные, свидетельствующие о последнем, сознавая чрезвычайную важность этих данных для науки. «И преимущественно, – говорит он, – я выбирал то, из чего можно было бы убедиться, что и дикое состояние имеет свою хорошую сторону и составляет необходимую ступень нашего развития». Эти золотые слова имеют глубокий смысл, в который, к сожалению, большинство филологов не желает вдуматься. В тех случаях, когда положительно нет возможности обойти молчанием этот вопрос, они довольствуются повторением старых предрассудков, облекаемых только, для большей убедительности в шумные фразы, вроде пресловутого изречения Макса Мюллера: «Мнение, будто человечество медленно выдвигалось из состояния животной дикости, не может быть больше поддерживаемо». Так, напр. по отношению к Грекам известный немецкий филолог Рихард Фолькманн высказался недавно следующим образом: «В настоящее время, в противоположность воззрениям, господствовавшим во второй половине прошлого столетия, считается с научной точки зрения просто немыслимым делать на основании изучения совсем диких, нецивилизованных народов и племен какие-либо выводы для уяснения греческого быта в век героев (так!), а тем более во времена Гомера» и т. д. При этом, странным образом, он ссылается на результаты современной этнографии и психологии народов!

На самом же деле «изучение современной этнографии и психологии народов» ведет самих представителей этих наук к совсем противоположному взгляду. Известно, что основатель и даровитейший представитель последней науки Штейнталь подвергся недавно жестоким нападкам одного классического филолога за то, что осмелился судить о гомеровской поэзии на основании понятий о народной поэзии, составленных по поэтическим произведениям Финнов, Русских, Татар и других народов, забывая, что Греки отличаются от этих народов чуть-ли не как небо от земли. Что же касается представителей современной этнографии, то достаточно указать здесь, как они смотрят, напр., на произведения народной словесности Маориев, дикарей Новой Зеландии, которые отличаются от прочих Полинезийцев с одной стороны большим умственным развитием и красотой телосложения, с другой стороны замечательной жестокостью и кровожадностью, вследствие чего у них более чем у других свирепствовало кровомщение, детоубийство и людоедство. Джордж Грей, собиратель эпических сказаний Новой Зеландии, находя эти сказания детскими и нелепыми, замечает, однако, что в поэтическом отношении они не ниже древнегерманских и древнекельтийских. Приводя это мнение, Герланд прибавляет, что по своему содержанию они ни в чем не уступают индийским и даже греческим мифам и сказаниям, и что благодаря только крайне невыгодным внешним условиям, в которые поставлены жители Новой Зеландии положением и природой обитаемой местности, у них, как и вообще у полинезицев, не появился свой Гомер, «который бы создал из этих сказаний один большой эпос, для чего эти сказания представляют вполне пригодный, богатый материал». Следует ли еще напоминать здесь, что все ученые, вникающие более основательно в дух современных народных преданий и обычаев и изучающие на основании этого древний быт Индогерманцев, что ученые, как Кун, Альбрехт Вебер, Шварц, Ган, Маннгардт и др., считают необходимым, по примеру Якова Гримма, объяснять мифы и суеверные обряды всех индогерманских народов на основании предположения, что эти народы были первоначально дикарями в самом строгом смысле этого слова. Да стоит, наконец, взглянуть только на быт самих Греков, каким он еще является после Гомера, в исторические времена. Сколько тут явных остатков грубейшей дикости: человеческие жертвоприношения, бичевание невинных детей, иногда до смерти, на окровавленных алтарях кровожадных богов, выбрасывание новорожденных детей, преследование и наказывание неодушевленных предметов за убийство, и множество других признаков крайней грубости нравов и понятий! Относительно последних достаточно просмотреть только древнейшие учения греческих философов, чтобы понять, до чего были дики понятия простого народа: если, например, еще Эмпедокл мог назвать морскую воду потом земли, чем он и объяснял ее соленый вкус, то понятно, почему Анаксагор подвергся преследованию в Афинах, осмелившись сказать, что солнце не есть живое существо, а только раскаленная каменная масса.

И в виду всего этого находятся однако ученые, как Фолькманн, утверждающие, что «с научной точки зрения просто немыслимо делать на основании изучения совсем диких, нецивилизованных народов и племен какие-либо выводы для уяснения греческого быта в век героев, а тем более во времена Гомера»! В таком случае странно только, отчего Фолькманн не отрицает прямо, чтобы Греки были вообще когда-либо, хотя бы в древнейшие времена, дикарями, – подобно тому, как Макс Мюллер вообще отрицает, что человечество находилось первоначально в состоянии животной дикости. Но останавливаться долго на подобного рода парадоксах не стоит. Относительно изречения Мюллера достаточно будет привести лишь следующие слова Жирара де Риалль, удачно выставившего всю несостоятельность его теологического направления.

«Подобные слова, – говорит он по поводу вышеприведенной фразы Макса Мюллера, – произнесенные в отечестве Дарвина и Гёксли, кажутся, по крайней мере, странными, – особенно в устах такого ученого, как Макс Мюллер. Что теория об изменении видов не удовлетворяет ум его, это я понимаю; что он отказывается соображаться с ней при объяснении начала человечества это я понимаю еще лучше – так и в настоящее время должен поступать всякий благоразумный – но из этого не следует, чтобы закрывать глаза пред очевидными фактами. Положим, что в 1856 году (когда появилась статья Макса Мюллера о сравнительной мифологии) еще не были сделаны те открытия антропологические и археологические, которые познакомили нас с известными замечательными данными относительно древних обитателей земли... Но уже тогда имелась возможность изучить быт низших рас: житель Тасмании, Папуас, Минкопи, Эскимос были известны этнологам и представляли собой живые и несомненные образцы людей, еще очень немного удалившихся от состояния настоящих диких зверей».

Но как бы то ни было, во всяком случае, ясно по крайней мере одно: что в столь важном деле существует до сих пор очень резкое разногласие. Это последнее объясняется только крайней неразработанностью всех вопросов, более или менее близко касающихся первобытного дикого состояния теперешних культурных народов, в особенности Греков, относительно которых исследования в этом направлении дали бы особенно много чрезвычайно важных результатов. Вот почему я считаю вообще необходимым, чтобы внимание современной науки было обращено в эту сторону. Но более, чем в каком-либо другом отношении, мне кажутся необходимы такого рода исследования для мифологии.

До сих пор наши филологи довольствовались в большинстве случаев проверкой на самых разнообразных мифах своих однообразных солярных и метеорологических теорий. Солнце прогоняет ночной мрак, туча закрывает солнце, молния поражает дождевую тучу, и другие т. п. описания простейших явлений природы оказываются теми элементами, из которых сложились с течением времени самые разнообразные мифы. Нельзя оспаривать, что в большинстве случаев это предположение справедливо, так же точно как справедливо, что необозримое богатство слов всех индогерманских языков сводится к незначительному количеству первоначальных корней. Но тем не менее для уразумения настоящего смысла какого бы то ни было мифа редко бывает достаточно одного только указания на эти первоначальные элементы. Спрашивается еще: почему они явились в данном мифе в таком, а не в ином сочетании; и в чем состоит особый смысл именно этого сочетания; и насколько первоначальное значение элементов сохранилось в данном случае, и не заменилось ли оно, быть может, новым, значительно отличающимся от первоначального? Желание объяснить миф единственно на основании первоначального значения составных частей его вносит в него почти всегда нелепый смысл, очевидность которого можно стушевать только при помощи натяжек, облекаемых обыкновенно в форму остроумных «сближений», туманных замечаний о «силе народного поэтического творчества» и т. п. приемов, недостойных науки. Если бы не подобные фразы, то многие толкования мифов с первого же взгляда представлялись бы столь же несостоятельными, как если бы мы, например, объясняли значение сочетаний слов «красные чернила» и «черная краска» на основании лишь первоначального значения слов «черный» и «красный», не обращая при этом внимания на особый смысл каждого сочетания в отдельности.

Вот почему, признавая в солярных и метеорологических объяснениях мифов долю правды, можно вместе с тем считать их иногда очень неудовлетворительными. Они представляют, так сказать, только этимологию некоторых составных частей мифа, и, оставляя совсем без внимания семазиологию, т. е. историю изменений значении этих последних, не представляют и не могут представлять в большинстве случаев настоящего объяснения целого мифа.

В моем «Каннибализме» я показал, в особенности на примере цикла сказаний о Ликаоне и Зевсе Ликэйском, в какой степени в мифах отражается бытовая сторона народа. Имея преимущественно в виду доказать существование людоедства в древнейшее время, я мог указать на замечательное множество мифов, древнейшая форма которых оказалась понятной только при допущении фактического существования людоедства и человеческих жертвоприношений в смысле угощения богов человеческим мясом. Теперь я могу сделать еще один шаг в этом направлении. Я убедился, что в сознании древних Индогерманцев особенно сильно отразился период резких бытовых изменений, сопровождавших устранение людоедства. В культе это устранение выразилось переходом от человечьих жертвоприношений к жертвованию сперва, кажется, лошадей, потом коров, овец и т. д., причем, конечно, у многих народов долго встречались еще рядом с этим и настоящие человеческие жертвоприношения, принимающие, однако, всё более и более смягченный характер: в жертву приносились женщины, дети, под конец считалась достаточной для этой цели самая незначительная часть человеческого тела. Мифы, предания и сказки всех индогерманских народов полны более или менее ясных свидетельств о человеческих жертвоприношениях и об устранении, или, точнее, о замене этих последних животными. Каковы бы ни были первоначальные элементы любого рассказа о «борьбе светлого принципа с темным», почти во всяком случае можно показать, что уже в древнейшие времена смысл этих рассказов был тот, что новый, более гуманный культ заступил место прежнего кровожадного культа, что он поборол безобразное чудовище, требовавшее человеческих жертвоприношений.

Этот переход в жизни народов мне кажется не менее многознаменательным, как переход от язычества к христианству. На сколько христианство успело видоизменить народные религиозные предания и превратить их в легенды о святых чудотворцах и подвижников веры, на столько же, если не в большей степени, в указанный период, с устранением людоедства, первоначальные мифы и предания видоизменились и пересоздались в новые рассказы о том, как совершился столь важный переход, кто был виновником этой новой эры, и, наконец, каким образом менее драгоценная жертва – ребенок, лошадь и т. д. – могла заступить место взрослого человека. Пока мы не поймем этого смысла большинства древних мифов, мы не будем в состоянии восстановить с достаточной точностью более первоначальную форму и смысл тех элементов, из которых сложились эти рассказы.

Вот почему толкования наших мифологов не удовлетворяют нас, несмотря на очевидную правильность большинства делаемых ими предположений. Только вникая во все подробности древнейшего культа, изучая со всей тщательностью обряды, которыми сопровождались жертвоприношения взрослого мужчины, женщины, ребенка, лошади, быка и т. д., мы поймем значение таких рассказов, как напр. о чудесном ребенке, представителем которого является у нас мальчик-с-пальчик, и которого у Греков заменяет между прочим дельфин – этот «символ» не только Посейдона, но и дельфиского Аполлона, спасший Ариона и многих других; только тогда мы поймем настоящий смысл бесчисленного множества сказаний о чудном коне, который спасает героев, борющихся с чудовищами, причем между прочим, нам станет понятным и громадное значение индуистских Асвинов, рожденных от родителей, превратившихся в лошадей, и происхождение Кентавров и т. п. загадочных существ. Можно сказать, что почти вся греческая мифология состоит преимущественно из подобных рассказов, мотивирующих переход от одного культа к другому. При этом следует заметить, что элементы, из которых они сложились, получали новый смысл без всяких сознательных метафор, без всяких натяжек, а напротив самым естественным образом, точно так же, как и всякое слово с течением времени меняет незаметно свое первоначальное значение. Я думаю обосновать и пояснить эту мысль достаточным количеством примеров. Во всяком случае, она кажется заслуживающей проверки.

Всё это делает, на мой взгляд, необходимым изучить прежде всего как можно тщательнее все следы первобытной дикости и в особенности людоедства.

В настоящей статье я старался представить обзор данных, свидетельствующих об употреблении черепов вместо чаш, и вообще об утилизации человеческих костей. Следующую статью я намерен посвятить рассмотрению сказаний о «певучих костях» и «вещих головах», т. е. о приготовлении музыкальных инструментов из частей человеческого тела, с тем, чтобы затем приступить к вопросу о замене человеческой жертвы «символом человека» в связи с вопросом об обрядах, которыми сопровождалась эта замена.



2. Неприкосновенность умерших и утилизация трупа. Скифы: полотенца, чехлы для колчанов и черпаки из человечьей кожи; чаши из черепов; мертвые всадники. Погребальный обычай Патагонцев.

De mortuis nil nisi bene! Этот возвышенный взгляд, общий всем цивилизованным народам, успел уже в глубокой древности вызвать законы, налагавшие иногда большее наказание за оскорбление чести умершего человека, чем за оскорбление живого. Замечательно однако, что, несмотря на то признание, которым он пользовался в продолжение стольких тысячелетий, ему до сих пор не удалось окончательно вытеснить и заменить собой соответствующие более грубые и, очевидно, более древние понятия – о неприкосновенности мертвого тела. Как глубоко укоренились эти последние в сознании народов, об этом свидетельствует наглядным образом, между прочим, история анатомии. Как жестоко ни обращались древние медики с телом живого человека, которого они резали и жгли «для его же собственной пользы» самым немилосердным образом: с минуты смерти это самое тело становилось неприкосновенным, и разрезывать его, хотя бы и для ученых целей и для пользы всего человечества, считалось уже возмутительным святотатством. Сжигалось ли тело предварительно, или нет, во всяком случае «прах» усопшего предавался земле, и каждый Грек и Римлянин, увидя случайно на поверхности земли человеческие кости, считал святейшим долгом прикрыть их хоть двумя-тремя горстями земли. Неудивительно после этого, что еще Гален, во II в. по Р. Х., мог изучать человеческий скелет только в Александрии, и что впоследствии ему только два раза удалось видеть скелет человека: один – смытый водой из могилы, другой – непохороненный труп преступника, полусъеденный хищными птицами. Из христианских времен можно указать на знаменитую буллу Бонифация VIII de sepuluris, изданную в 1300 г., которая за рассекание трупов и вываривание человеческих костей грозила отлучением от церкви. Таким образом, анатомия очень долго считалась безбожным и противоестественным нововведением. Кто следил за новейшими попытками восстановить древний обычай трупосожжения, тот знает, что и этому последнему, несмотря на всю его рациональность, приходится бороться в настоящее время с такими же затруднениями.

Мы знаем, что воззрения, выработанные лишь с течением культурного развития, проникают иногда так глубоко в сознание народов и ложатся в основание такого множества инстинктов, что кажутся потом вытекающими, как говорят, «из самой природы человека». Такое значение, между прочим, имел в свое время и тот самый обычай трупосожжения, который является нам теперь столь противоестественным. Чтобы убедиться, как тяжело было язычеству расстаться с этим священным обычаем, унаследованным из древнейших времен, стоит только взглянуть на трогательные примеры глубокой грусти язычников при устранении его христианством, или, всего проще, стоит только вспомнить гениальное стихотворение Гёте, «Коринфская невеста». Подобный пример представляет в настоящее время привязанность некоторых народов к обычаю умерщвлять и хоронить вместе с умершим его вдов, его друзей и рабов, – обычая, для нас столь неестественного, и столь естественного там, где он укоренился.

Если бы не подобные примеры, то можно было бы подумать, что наш принцип неприкосновенности умерших вытекает непосредственно из глубины общей всему человечеству природы, что основанием служат для него самые первобытные инстинкты, отрицание которых может явиться лишь результатом своего рода «культуры», которую мы вообще так склонны считать виновницей всякого «уклонения от природы». В таком случае, видя уже в рассекании и сжигании трупов уклонение нашей цивилизации от природы, мы должны были бы признать утилизацию человеческого тела для чисто эфемерных целей окончательно плодом «перезревшей культуры». Подобного рода попытки действительно представляются нам прежде всего в этом виде. Так напр. Гоффманн фон Фаллерслебен в одном юмористическом стихотворении замечает насмешливо, что нет уже ничего, чем бы люди не воспользовались на своем пути прогресса: «употребляется в дело весь человек, его испражнения и даже его жир – для приготовления свечей!»

Мы знаем однако, что такая эксплуатация мертвого человека встречается у народов, которых мы считаем не без основания стоящими на низкой ступени развития, именно у народов, преданных каннибализму. Настоящий каннибализм есть полная эксплуатация всего человека. Так напр. у Ниам-ниам человеческий жир употребляется, по свидетельству Швейнфурта, для освещения. Другие дикие народы приготовляют из трубчатых костей убитого врага трубки, из зубов его ожерелья, опять иные из костей врага делают багры, буравы и т. п. У дикарей Австралии людские черепа, преимущественно черепа родителей и родственников, приготовляются в виде сосудов для питья. Тамерлан, как известно, сооружал на пути своих кровавых завоеваний даже целые громадные постройки из человеческих черепов. Такого же рода постройку представлял в древней Мексике между прочим амфитеатр Тзомпантли, в котором даже вся площадь была вымощена человечьими черепами. В Гвинее подобным образом была сооружена божница у реки Бонни. Все эти примеры утилизации трупа находятся в теснейшей связи с каннибализмом.

Если же мы допускаем, – на что имеем полнейшее основание, – что и нашей культуре предшествовал период людоедства, то окажется, что известные явления, кажущиеся с одной стороны признаком переразвития, представляются с другой также следствием недоразвития. Действительно, в истории культуры нетрудно подметить множество подобных фактов, и вследствие этого нередко приходится слышать о круговом движении культуры, о периодическом повторении одних и тех же явлений в истории человечества и т. п. Такой взгляд вытекает впрочем лишь из поверхностной оценки фактов, не вникающей в их внутреннее значение, и не понимающей вследствие этого, что настоящий смысл каждого факта в истории определяется временем и средой, в которой он является, а не внешними признаками, которые, конечно, не могут не повторяться в истории постоянно, – подобно тому, как в начертании самых различных чисел мы постоянно повторяем одни и те же цифры.

Оставляя в стороне прямые указания на каннибализм предков теперешнего цивилизованного мира, и довольствуясь в этом отношении тем, что мной изложено в сочинении «Каннибализм в греческих мифах», я остановлюсь здесь преимущественно на примерах утилизации разных частей человеческого тела помимо употребления в пищу. Эти примеры могли бы уже сами по себе служить достаточным доказательством, что у теперешних культурных народов первоначально не существовало принципа неприкосновенности мертвого тела.

Тут прежде всего рассмотрим, что нам сообщает Геродот об обычае Скифов.

«Относительно войны, – говорит он, – у них принято следующее. Скиф пьет кровь первого убитого им в сражении человека. Головы же всех им убитых он несет к царю, ибо, принесши голову, он получает право на участие в захваченной ими добыче, в противном же случае лишается этого права. Кожу с головы (Скиф) сдирает следующим образом: сделав надрез вокруг ушей, он берет голову в руки и вытряхивает ее (из кожи); затем соскабливает мясо при помощи бычачьего ребра и дубит (кожу) руками. Сделавши ее таким образом мягкой, он получает из нее нечто вроде полотенца. Он прикрепляет ее к уздечке лошади, на которой едет верхом, и гордится (этим украшением). Ибо у кого больше таких кожаных полотенец, тот считается знатнее. Многие из них делают из содранных кож даже платья для надевания, сшивая их наподобие тулупов. Многие же сдирают с правых рук мертвых врагов кожи вместе с ногтями и делают их них чехлы для колчанов. Человеческая кожа оказалась толстой и блестящей, самой, пожалуй, блестящей из всех по своей белизне. Многие, наконец, содравши кожу и с целого человека и растянувши (распяливши) ее на шестах, разъезжают с ней верхом. Вот каков у них обычай. С самими же головами (т. е. черепами) – не всех, впрочем, а только своих злейших врагов – они поступают следующим образом. Все они отпиливают прочь всё, что пониже бровей и очищают (остальную часть черепа). Бедные пользуются черепом в этом виде, обтянувши его только снаружи воловьей сыромятной кожей. Богатые тоже обтягивают кожей, но сверх того еще позолачивают изнутри и употребляют в таком виде вместо чаши. Так же точно они поступают и со своими собственными родственниками, если, в случае спора, одержат верх над ними перед царем. Когда к ним зайдут особенно уважаемые гости, то они приносят, т. е. показывают им эти головы, присовокупляя, что это родственники, затеявшие войну, но побежденные ими. Это у них называется доблестью».

По поводу этого места я уже имел случай высказать несколько замечаний в моем «Каннибализме», где я воспользовался им для пояснения мифов об Аполлоне, сдирающем кожу с Марсия, и Афине, сдирающей кожу со своего отца Палланта, и прикрывающейся этой кожей во время сражения. При этом случае я указал также на сочинение Гиллани, который, доказывая исконное существование людоедства у древних Евреев, приводит между прочим известие из Диона Кассия о том, что во время своего восстания при императоре Адриане Евреи в Кирене ели убиваемых ими Греков и Римлян и надевали на себя содранную с них кожу, что в свою очередь напоминает человеческие жертвоприношения Ацтеков.

Приведенное описание Геродота отличается замечательной обстоятельностью в передаче даже мелочей, так что невольно приходит на мысль, что, посещая греческие колонии на северном берегу Черного моря, он имел случай сам видеть описываемые им предметы: чаши из людских черепов, полотенца и чехлы для колчанов из человечьей кожи. Это еще подтверждается тем способом, как он выражается о белизне человеческой кожи: «кожа оказалась (собств. «была») толстой и блестящей» и т. д., причем, в рассматриваемом отношении, кончено, всё равно, справедливо ли суждение Геродота, или нет.

Не останавливаясь особенно на очень распространенном обычае, отрезывать в знак победы голову и другие части тела, я приведу для сравнения только следующее место из истории культуры Клемма, где говорится о сдирании головной кожи у дикарей Америки.

«Абипоны, поваливши врага ударом копья, вонзают нож в затылок умирающего, отрезают с неимоверной быстротой голову и прикрепляют ее волосами к своему седлу или к поясу. Находясь с добычей вне опасности, они снимают кожу с этих голов, делая надрез пониже носа от одного уха до другого, и отделяя затем искусно кожу от черепа. Кожу эту (скальп) они сушат и хранят. Иногда они хранят также и череп и употребляют его в виде чаши для питья. Часто они отрезывают у мертвого пальцы, нижнюю часть уха, и другие части тела. Дикари Северной Америки довольствуются одной головной кожей... Поваливши противника, они наступают ему на шею ногой, схватывают левой рукой за волосы (собственно, единственный пук волос, оставляемый несбритым), натягивают таким образом головную кожу и делают вокруг надрез острым ножом, после чего быстро сдергивают кожу с головы... Для этой цели Индейцы нарочно отращивают на макушке пук волос... Эти скальпы Северные американцы уносят с собой в знак победы, как доказательство своего геройства, сушат и красят их и хранят из у себя. Когда военный отряд возвращается с поля битвы, то впереди несут эти скальпы, прикрепленные к концу тонких палок, длиной в 5-6 футов; затем следуют пленные, а за ними уже идут сами герои, поднимая свой ужасный победный вой. Каждая отдельная добыча скальпа, точно так же, как и каждое пленение живого врага, знаменуется особым воем».

Таким образом, относительно сдирания кожи с головы противника, мы видим замечательное сходство между Скифами и Абипонами. В то время как дикари Северной Америки сдирают скальп с живого противника, довольствуясь зато только головной кожей, Скифы и Абипоны прежде отрезывают голову. В остальном разница между ними состоит в том, что Абипоны вместе с головной кожей сдирают только часть лицевой кожи, именно только ту часть, которая находится повыше рта. Скифы же вместе с головной сдирают кожу и со всего лица, не исключая и подбородка, и даже с верхней части шеи, – одним слово, всю кожу с отрезанной головы, за исключением только ушей. Этим объясняется, по-видимому, и то, что Скифы пользовались ей не только как украшением, но и как настоящим полотенцем, для утирания рук. По крайней мере такое заключение можно сделать, не говоря об указаниях позднейших писателей, из слов самого Геродота: «сделавши ее таким образом мягкой, он получает из нее нечто вроде полотенца».

Что касается кожи, сдираемой с правой руки и употребляемой в виде чехла для колчана, то здесь заслуживает внимания одно замечание Нейманна, несмотря на то, что Нейманн вообще слишком увлекается теорией Ганзена о монгольском происхождении Скифов. Уже Ганзен высказал по поводу рассматриваемого места Геродота неопределенную догадку о возможности сопоставить его с тем местом той же книги Геродота, где говорится о подарке Скифов царю Дарию, состявшем из птицы, мыши, лягушки и пяти стрел. Нейманн же, ссылаясь на книгу Палласа о Монголах, указывает на замечательное обстоятельство, что в законах Калмыков всякий раз, когда говорится о стрелах как о предмете награды или взыскания, число этих стрел определяется цифрой 5: как, например, смотря по обстоятельствам, штраф состоит из одной лошади, или из одной овцы, или из пяти стрел. Отсюда Нейманн заключает, что в колчане находилось пять стрел, так что пять стрел представляли собой как бы один предмет. Если так, то не лишено вероятия, что кожу, содранную с целой руки и представавшую, следовательно, пятипалечную перчатку, Скифы употребляли вместо чехла для колчана потому только, что у них колчан заключал в себе пять стрел.

Очень неудачные объяснения были вызваны словами Геродота: «многие, наконец, содравши кожу с целого человека и растянувши ее на шестах, разъезжают с ней верхом», точнее: «возят на своих лошадях». Ганзен, приписывая Скифам – без достаточного основания – умение приготовлять, подобно Монголам, кумыс, полагает, что кожа, содранная со всего тела человека, служила Скифам таким же сосудом для помещения кумыса, какой приготовляется Монголами из кожи разных животных для той же цели. Не удачнее и догадка Кольстера, что кожа, растянутая на шестах, представляла нечто вроде штандарта. Оба они понимают Геродота так, как будто бы он говорил, что Скифы разъезжают с кожей вместе с шестами, на которых на распяливалась. Но вероятнее и проще всего, что эти кожи служили чепраками: для этого они, конечно, должны были предварительно расправляться на шестах. Что человеческая кожа действительно служила иногда для такой цели, можно заключить из столь часто цитируемого по поводу Скифов сочинений Палласа, именно из изображений некоторых божеств или демонов, помещенных между рисунками в его книге. Кроме того, мы имеем положительное известие Помпония Меллы о Гелонах: «Гелоны прикрывают себя и лошадей кожей врагов: себя кожей с голов, лошадей кожей с остального тела». Галоны же были по Геродоту соседями Скифов и говорили на греческом и на скифском языке. Таким образом мы имеем у Помпония Мелы повторение того, что Геродот говорит о самих Скифах: что они сшивают себе тулупы только с головной кожи, кожу же со всего человека «возят на своих лошадях».

В рассматриваемом месте Геродота особенно интересно известие о приготовлении Скифами чаш из людских черепов, – известие, подтверждаемое и другими древними писателями. Этот обычай тем замечательнее, что встречается не только у теперешних дикарей, но оказывается существовавшим и у всех более или менее известных народов Европы.

Но прежде, чем оставить Скифов и обратиться к рассмотрению по возможности всех имеющихся указаний на существование подобного обычая у других народов, обитающих или обитавших в Европе, я позволю себе упомянуть еще об одном скифском обычае, который, если и не относится, пожалуй, прямо к вопросу об утилизации человеческого тела, зато во всяком случае кажется крайне несогласным с нашими понятиями о неприкосновенности последнего. Здесь я имею в виду известное описание Геродота царских похорон у Скифов, – в особенности то, что он сообщает при этом случае о пятидесяти мертвых всадниках, расставляемых на могиле царя. Считаю, однако, не лишним привести здесь всё это место Геродота, как можно строже придерживаясь собственных слов его.

«Могилы царей находятся у Герров в том месте, до которого Борисфен (Днепр) судоходен. Когда у них помрет царь, они выкапывают здесь в земле большую четырехугольную яму. Приготовивши ее, они берут умершего, тело которого покрыто воском, брюхо же разрезано, очищено, наполнено истолченным кипарисом, ладаном, семенем петрушки и укропа и зашито опять, и везут на колеснице к другому народу. Принимающие привезенный труп делают то же, что и царские Скифы: отрезывают себе кусок уха, стригут вокруг головы волосы, делают надрез вокруг рамен, царапают себе лоб и нос, и протыкают через левую руку стрелы. Оттуда они везут труп царя на колеснице к другому подвластному народу; с ними следуют те, к которым они прибыли прежде. Объехав с трупом все народы, они прибывают к последнему подвластному народу, Геррам, и вместе с тем – к могилам. Потом, уложивши тело в гробу на тюфяк и воткнувши в землю с обоих сторон умершего копия, укрепляют на них шесты и покрывают затем плетеньем; в свободном же широком помещении гроба они хоронят одну из наложниц, удушивши ее, а также виночерпия, повара, конюшего, слугу, вестника, лошадей, золотые чаши и часть всего прочего. При этом не употребляется только серебро и медь. Сделавши это, они все вместе делают большую насыпь, стараясь на перерыв друг перед другом сделать ее как можно больше.

По истечении года они опять делают следующее. Взяв пригоднейших из остальных слуг (это бывают природные Скифы; ибо, кому царь повелит, те прислуживают ему; покупных же слуг у них не бывает) и, удушив из них пятьдесят человек, а также точно и пятьдесят красивейших коней, они вынимают из них внутренности, очищают и наполняют брюхо мякиной и зашивают. Установивши одну половину косяка от колеса на двух деревянных кольях, вогнутой стороной вверх, а другую половину на двух других, и укрепивши подобным образом много таких косяков, они продевают сквозь лошадей, во всю их длину до самой шеи, толстые шесты и помещают их (т. е. лошадей) на косяках. Из них первые (т. е. передние) косяки поддерживают лопатки лошадей, задние же обхватывают брюхо у ляжек. Передние же и задние ноги висят на воздухе. Надевши уздечки с мундштуками на лошадей, они вытягивают их головы вперед и привязывают затем к кольям. Каждого же из пятидесяти удавленных юношей они усаживают на лошадей следующим образом. Когда они проткнут сквозь тело каждого вдоль хребта прямой шесть по самое горло, то снизу торчит часть этого шеста, которую они и тыкают в дыру, находящуюся на другом шесте, продетом сквозь лошадь. Уставивши вокруг могилы таких всадников, они уходят». – Дальше рассказывается, что труп частного человека Скифы возят на телеге по знакомым и родственникам в продолжение сорока дней, причем подносятся покойнику все те яства, которыми угощаются и провожающие его. Потом его хоронят, после чего следует очищение посредством потения в бане.

Для отдельных частей этого описания можно было бы представить, конечно, множество аналогий из обычаев различных народов. В особенности обычай хоронить вместе с умершим не только его оружие и разные другие предметы, но также и жен, рабов и лошадей, не представляет, как известно, ничего особенного. В статье Гримма о трупосожжении собрано множество подобных примеров из истории и народных преданий Греков, разных германских народов, Славян и др. Более замечательным представляется размещение коней со всадниками над могилой год спустя после настоящих похорон. Это, очевидно, своего рода жертвоприношение. Души всадников и коней, посредством помещения их тел на могиле, поступают в услужение к умершему. Для этой же цели некоторые Индейцы помещают на могиле шесты со скальпами, принадлежавшими умершему, иные же размещают на могиле черепа людей, принесенных в жертву. У кочующ
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail Посетить сайт автора
Blind
Рыцарь Царственной Секиры


Зарегистрирован: 25.09.2007
Сообщения: 405
Откуда: Северо-запад России.

СообщениеДобавлено: Пн Мар 02, 2009 2:01 pm
Заголовок сообщения:
Ответить с цитатой

В.В.Похлебкин
Словарь международной символики и эмблематики.


Череп и кости.
Цитата:

Атрибут св.Иеронима (340-420 гг.), крупнейшего учёного богослова, переводчика Библии на латинский язык.
С XVI века считался эмблеммой церковной учёности, мудрости. В католическом изобразительном искустве как атрибут
череп сопутствовал также изображениям святых Франциска Ассизского, Франциска из Паулы, Петра Дамиани(XI в.)
как учёных богословов и аскетов, а также Марии Магдалины со значением бренности и суетности жизни человека,
а у св.Олимпия со значением мученичества (251г.).
В XVIII-XIX веках-масонский знак "помни о смерти": предупреждение о необходимости строгости, несуетности,
серьёзности поведения, об осторожности и неустрашимости перед самыми тяжёлыми испытаниями.
Это изображение играет в гербах(учёных, алхимиков, писателей, аббатам, пасторам и т.д) роль аллегории
бренности человеческого существования и всего земного в сравнении с бессмертием науки.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Terra Monsalvat -> Магические предметы Часовой пояс: GMT
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


  Global Folio          

Powered by phpbb.com © 2001, 2005 phpBB Group
              Яндекс.Метрика
     
 
Content © Terra Monsalvat
Theme based on Guild Wars Alliance by Daniel of gamexe.net