(по материалам англо-французской литературы)

Восприятие смерти в средние века, как и в любую эпоху, в высшей степени поучительно. Вызывая невиданной силы стресс (1), смерть может исторгнуть из человеческой души наиболее сокровенные высказывания - те, что ни при каких иных условиях не формулируются. Именно поэтому восприятие смерти не раз служило средством уяснить представления о сути бытия, характерные для той или иной социальной группы и принятые в ней как некая норма. (2) Меньшее внимание привлекал тот факт, что перед лицом смерти каждый конкретный человек легко может забыть о "принятых" суждениях и нормах, обо всем, чего требуют "приличия" и поведенческие стереотипы. И если есть в людях что-либо, кроме воспринятых с детства и глубоко укорененных групповых правил поведения, что-либо свойственное тому или другому из них в отдельности, то полнее всего могло это проявиться как раз в роковой для каждого час. Анализ восприятия смерти представляет поэтому исключительные возможности для выявления того, что характеризует индивидуальное и неповторимое в каждом отдельном человеке. Наш специальный интерес к переживанию смерти людьми прошлого связан в первую очередь именно с тем, что реакция на нее может выступать как своего рода лакмусовая бумажка индивидности, ее форм и ее своеобразия в данный момент и в данной социальной среде. (3)
Но восприятие смерти поучительно и с иной точки зрения. Оно может оказаться своего рода индикатором ряда эмоциональных особенностей человека той или иной эпохи: его способности к состраданию, его умения сопереживать, его готовности открыть свою душу другому и т. д. В этом смысле изучение скорби из-за смерти близких непосредственно вводит в анализ внутреннего мира людей в данной социальной среде.
Анализ скорбных переживаний может прояснить и некоторые особенности в формах выражения людьми прошлого своих эмоций. Насколько правомерны, например, суждения М. Блока об определенной "черствости" средневековых людей, черствости, сложившейся из-за перманентного ожидания беды с кем-нибудь из их близких? (4) Как связать с этим давно замеченную склонность тогдашнего человека к аффектации при выражении горя (громогласные рыдания, потоки слез, падение на землю и т. п.)? В какой мере эта манера поведения была связана со спецификой внутренних переживаний? Как изменялась риторика скорби на протяжении средневековья и каков был смысл этих изменений? Все это вместе взятое могло бы помочь нам понять своеобразие средневекового человека вообще и, конкретно, человека Х11-Х111 вв.
К сожалению, выявить конкретные формы восприятия смерти в это время очень трудно. Как известно, медиевисту вообще не дано услышать собственные высказывания его героев, тем более в момент приближения смерти. Об их словах и чувствах он может узнать лишь в "переложении" автора того ли иного средневекового памятника. Таковое переложение всегда регламентировано жанровыми нормами и риторическими клише. "Прорваться" сквозь них к осмыслению того, что именно говорил, предчувствуя смерть, отдельный человек и как вели себя в этот момент его близкие, чрезвычайно сложно. Но ведь жанровые каноны существуют не сами по себе. Они живут в умах авторов литературных (да и иных!) текстов, способных по-своему артикулировать эти каноны, привнося в них нечто свое. Разумеется, это вовсе не обязательно: в одних случаях это происходит, в других - нет. Но поскольку исключить возможность такой интерпретации жанровых норм нельзя, исследователь не может не пытаться осмысливать "нарративную стратегию" того или иного конкретного автора. В случае удачи выявленный авторский дискурс в описании скорби, которую испытывают близкие умирающего, может пролить свет на индивидуальность самого автора, а косвенно - и на своеобразие обстоятельств его творчества, и на своеобразие высказываний его героев. Эти соображения во многом определяют ракурс моего анализа.
Изучая риторику высказываний о смерти и связанных с нею переживаний в начале XIII в. и сравнивая ее с соответствующими топосами, известными в течение двух предшествующих столетий, я прежде всего попытаюсь выявить все встречающиеся различия. В частности, меня будет интересовать, насколько одинаковы в течение этих двух периодов - в начале XIII в. и в период с конца Х до середины XII в. - стереотипы выражения скорби и насколько заметны отклонения от них у разных авторов. Нет ли в этих отклонениях тенденции к индивидуализации риторических форм? А если есть, то как воспринималась она в среде, окружавшей светского автора? Кажется ли допустимой подобная интерпретация традиционных риторических формул скорби членам органических групп - рода (lignage), семьи (famille), "дома" (mesnie) и им подобных? Какое место в этой риторике занимает описание внутренних переживаний умирающего и его близких и насколько такое описание отличается в начале XIII в. от того, что характерно для двух предшествующих столетий? (5)
Заранее оговорюсь: я не собираюсь рассуждать о времени пресловутого "открытия индивида". Отто Г. Оксле, Ален Буро, Жан Клод Шмитт, А.Я. Гуревич, Бруно Реденбах, Ян А. Эртсен и некоторые другие исследователи уже показали, что подобная постановка вопроса предполагает неоправданную абсолютизацию лишь одного из исторически известных - новоевропейского - воплощения индивида. (6) Вместо этого мне хотелось бы осмыслить своеобразие того варианта индивидности, который - если он обнаружится в соответствующих текстах - характерен для рыцаря начала XIII в. Необходимость для такого рыцаря личного подвига и постоянного самоутверждения составляли conditio sine qua поп самого его существования. Как он сам и окружающие его люди воспринимали его человеческую особость? Насколько возможными представлялись нестандартные переживания и соответствующие высказывания отдельного рыцаря? Что думали персонажи произведений ХII-ХIII вв. о самоценности его жизни? И какую роль в складывании рыцарской индивидности играли эмоции страдания и сострадания - эти "локомотивы" душевного совершенствования человека?
Отбирая источники для анализа этих сюжетов, я руководствовался несколькими соображениями. Во-первых, из всех известных специалистам жанров душевного сокрушения по поводу смерти я отдаю предпочтение - так называемым "речам о смерти" (discours sur la mort) в биографических тестах, а из числа этих последних я останавливаюсь в первую очередь на тех, авторы которых были в реальности близко знакомы со своими героями. Говоря о них, автор текста мог - если бы считал нужным - особенно конкретно описать их личные черты, их ординарные - и неординарные! - слова и действия, их взаимоотношения с близкими, включая и выражения скорби об умирающих. Именно из таких текстов можно надеяться извлечь наиболее рельефную характеристику и самого персонажа, и того, как взаимодействовал он с окружающей социальной средой. (7)
Во-вторых, я считаюсь с необходимостью использовать не только старофранцузские тексты, но и латинские сочинения, абсолютно преобладавшие до начала XIII в. При этом приходится, естественно, иметь в виду риторическое своеобразие тех и других: латинские авторы были связаны с древними риторическими канонами - в том числе и в описании скорби по умершим - в гораздо большей степени. Различия в риторике неизбежно преувеличивают поэтому возможные культурные различия описываемых персонажей. Но поучительность самого варьирования риторических клише это не обесценивает. В-третьих, из числа старофранцузских текстов я привлекаю сочинения труверов, живших и писавших как на территории современной Франции, так и в пределах Англии (и современной Бельгии). Описываемые в этих текстах персонажи постоянно перемещались из Англии во Францию и обратно. Их поведение при этом практически не изменялось, тем более что, как известно, владения английских и французских королей в то время перемежались. Фактически рыцарство каждой из этих двух стран еще не полностью этнически самоидентифицировалось. Не случайно все эти тексты были написаны на почти что одинаковом нормандском диалекте. Условно я именую их англо-французскими.
В-четвертых, характерная черта всех используемых мною текстов - то, что в центре их внимания - действия конкретных персонажей (а не абстрактные рассуждения). Среди этих персонажей в первую очередь - герои-рыцари, их сторонники и противники, действующие в среде им подобных и в окружении своих близких. В каждом из текстов - галерея литературных образов. Вызывая положительные или отрицательные эмоции, эти образы обрисовывают то, как следовало или как не следовало поступать, в том числе и при выражении скорби о близких. Другими словами, в компоновке этих образов тем или иным писателем можно пытаться найти характеристику и риторического канона, и отклонений от него.
Именно эти принципы отбора источников побудили меня сделать отправным пунктом анализа широко известную "Историю Гийома Марешаля" ("Histoire du Guillaume ie Marechal"), насчитывающую более 19 тыс. стихов и представляющую собой биографию этого "лучшего в мире рыцаря" (в конце жизни - регента малолетнего английского короля Генриха III). (8) Поэма была написана в Англии в 20-е годы XIII в., не позднее чем через семь лет после смерти самого Гийома (умершего в 1219 г.). Автор - трувер Жан (Johan), один из сподвижников главного героя. Тема смерти и связанных с нею страданий специально интересовала этого трувера - англичанина по пристрастиям, но француза по происхождению. (9) И касался он этой темы не только по отношению к самому Гийому, но и ко многим другим действующим в поэме лицам.
Сходные черты характерны в той или иной мере и для других привлекаемых мною текстов. В их числе стихотворный биографический роман "Жиль де Шин" ("Gilles de Chin") (более 10 тыс. стихов). (10) Его исходная версия была составлена на территории Фландрии между 1163 и 1175 гг. - примерно через 30 лет после смерти главного героя (скончавшегося в 1137 г.)- одним из его непосредственных вассалов, мирянином Готье ли Кордье (Gautiers li Cordiers) (см. v. 4911-4915). До нас эта биография дошла в переработке, предпринятой в 1230-1240 гг. известным трувером Готье де Турней (Gautier de Tournay). (11)
В чем-то похожий характер имеет сравнительно небольшая Песнь трувера-анонима о принятии креста Людовиком Святым (1244 г.). (12) В центре повествования - рассказ о чудесном выздоровлении короля, находившегося при смерти, и о поведении в этот момент его близких.
Почти в те же годы - между 1232 и 1242 - в Англии была составлена пространная биографическая поэма "Ги де Уорик" ("Gui de Warewic"). (13) В отличие от названных выше текстов ее автор, видимо, клирик; он мало что знает о прототипе своего героя - приближенном англосаксонского короля Этельстана, прославившемся в борьбе с датчанами; зато он широко использует в поэме сведения о жизненных перипетиях своих современников, включая в нее и рассказ о смерти главного героя и ее восприятии окружающими (14)
Для сравнения риторики скорби по поводу смерти близких в этих произведениях начала XIII в. с тем, что было характерно для предшествующих двух столетий, я привлекаю тексты латинских памятников того времени, имеющих некоторые сходные черты с только что описанными. В первую очередь речь идет о текстах, содержащих биографические данные о современниках, с которыми авторы имели непосредственный контакт и о восприятии смерти которых их близкими могли (если бы хотели) сообщить достаточно конкретные данные. В числе таких текстов: хроника Рихера Реймского ("Quatre livres d'histoire") (конец X в.) (15) ; хроника Дудона Сен-Кантенского ("De moribus et actis primorum Normandiae ducum") (16) ; хроника Гальберта Брюгского ("История убийства Карла Доброго") (начало XII в.) (17) ; "Жизнеописание Людовика VI" аббата Сугерия (середина XII в.) (18). О риторическом своеобразии этих латинских памятников, сплошь принадлежавших писателям- клирикам, я только что упоминал.
Помимо латинских текстов конца Х - середины XII в., я, естественно, не мог не коснуться и "Песни о Роланде", знаменитая оксфордская редакция которой (принадлежащая, видимо, перу светского трувера) относится к самому концу XI в (19). Каждый из этих текстов передает голос того или иного конкретного автора, т. е. присущее именно ему - и не обязательно общепринятое! - видение мира. Модели повседневного, массового поведения содержатся в таких литературных повествованиях лишь в опосредованном виде. В то же время каждый автор обрисовывает редко достижимый в реальности вариант восприятия и поведения, присущий описываемому им персонажу - идеальному герою. В чем-то такой герой будет, конечно соответствовать нормам повседневности. Но чтобы быть идеалом, он должен превосходить их. Риторические формулы в описании скорби такого идеального героя выражают поэтому не столько повседневные, обычные и рутинные формы поведения, сколько нестандартные, исключительные, индивидуальные. Именно как таковые эти поведенческие варианты меня и интересуют.
Избранная постановка проблемы во многом предопределяет отличия моего подхода к изучению риторики скорби от характерного для существующей историографии. Изучение форм оплакивания близких в средневековой Франции началось еще с конца прошлого века (20) . Риторика такого оплакивания для Х11-Х111 вв. исследовалась по материалам самых различных литературных памятников -"Песен о деяниях" ("Chansons de Geste"), по так называемым "античному роману" и "куртуазному роману", а также по поэзии трубадуров и труверов. Известны отдельные исследования этой темы и по латинским текстам более раннего периода. (21) Анализ всей этой обширной историографии - отдельная задача. Я ограничусь здесь лишь несколькими общими наблюдениями, сформулировать которые отчасти помогает обстоятельная диссертация Габриель Оберханзли-Видмер. (22)
Первое, что бросается в глаза, это преимущественное - если не исключительное - внимание исследователей к стереотипным формам оплакивания и к социально-политической подоплеке соответствующего ритуала. Сформулированные при этом наблюдения несомненно заслуживают внимания. Это касается, в частности, того, что ритуальное оплакивание в среде знати имело своей исходной целью продемонстрировать верность живых покойному сеньору и подтвердить незыблемость сеньориально-вассальных связей. Можно сказать, что в данном случае самая смерть рассматривалась не столько как смерть Человека, сколько как политическое событие, способное нарушить политическое равновесие и вызвать смуту. Не приходится удивляться тому, что ритуал сокрушения должен был при этом совершаться на виду у возможно большего числа приближенных, т. е. быть публичным в самом тесном смысле этого слова. Столь же естественно, что на этой стадии обряд предполагал достаточно широкий комплекс ясно различимых жестов, возгласов и действуй, с тем чтобы они были заметны для всех присутствующих. Некоторые исследователи называют такой ритуал "сокрушением напоказ" (ostentatoire). (23) На мой взгляд, "показным" это сокрушение было не в нашем значении этого понятия (как нечто фальшивое и(искусственное), но в специфическом смысле преднамеренного действия, которое могло включать и подлинную скорбь по поводу происшедшей смерти; вот только скорбь эта была вызвана совсем иными импульсами, чем те, которые преобладают в подобных случаях в наше время.
Столь же "показным" и в то же время публичным было фигурирующее в рассматриваемых источниках оплакивание героя, павшего в крестовом походе. В историографии справедливо констатируется, что оно служило целям пропаганды крестоносного движения и имело достаточно стандартную и стереотипную форму. Психологические переживания близких героя и их конкретная форма в таких случаях не описывались. То же касается и сцен оплакивания умершей возлюбленной в куртуазном романе. (24)
Изучая риторику скорби в биографических памятниках - памятниках, которые при исследовании данной проблематики, как правило, не вычленяются специалистами в качестве особого жанра - естественно, нельзя обойти стереотипные формы этой риторики. Но одновременно, как уже отмечалось, мне хотелось бы проверить, нет ли у авторов данных текстов отклонений от подобных стереотипов. Иными словами, мне хотелось бы уяснить не только поэтические традиции в изображении смерти и форм сокрушения по ее поводу, но и собственные интенции того или иного автора (если таковые обнаруживаются!) в интерпретации жанрового канона. Соответственно я не буду ограничиваться лишь теми случаями, в которых скорбь демонстрируется публично, и попытаюсь уделить особое внимание и ее приватному выражению. Меня особенно будет интересовать отношение авторов текстов к внутреннему миру их героев, к осмыслению самого явления скорби при кончине близких.
Эта скорбь могла иметь разный подтекст. В одних случаях на первый план выдвигались такие переживания близких, которые выражали их печаль по поводу своей собственной дальнейшей судьбы; иной вариант - когда наибольшее внимание уделялось сочувствию и состраданию к уходящему человеку (25); не исключена, естественно, и такая ситуация, когда этикетные выражения скорби вообще не предполагали глубоких внутренних переживаний. Ясно, что каждый из этих вариантов редко можно встретить в "чистом виде": чаще можно ожидать того или иного их сочетания. Но что-то почти всегда превалирует. Что превалирует в дискурсе авторов исследованных текстов?
Начиная с "Истории Гийома Марешаля", приведу (в кратком изложении) описание трувером Жаном последних дней и ночей его героя.

1   2   
примечания

 
Оглавление раздела "Проявления духа времени"  
 
Историко-искусствоведческий портал "Monsalvat"
© Idea and design by Galina Rossi
created at June 2003 
 
Проявления "духа времени"    Боги и божественные существа   Галерея   Короли и правители  Реликвариум  Сверхестественные существа    Герои и знаменитости   Генеалогии   Обновления      
 
 
              Яндекс.Метрика